Без Козыря даже вскрикнул от удивления. Он никогда не видел ничего подобного!

— Великий Караваджо, — прошептал мэтр Робьон. — Какой шедевр!

— Обратите внимание, — продолжал Руайер, — что относительно этой картины существует несколько версий. Многие считают, что она написана не самим Караваджо, а кем-то из его учеников. Полотно не подписано, а кроме того, вот этот красный цвет слишком ярок, он не вполне соответствует манере мастера. И все же я уверен, что это рука Караваджо. Вы знаете, как великолепно он передавал тончайшие психологические оттенки. Взгляните на эту руку — разве не видно, как она напряжена, как готова ударить? А глаза!.. Прошу вас, подойдите поближе. Посмотрите — они полны жизни, точнее, даже страсти. А если вы переместитесь… идите сюда за мной… эти глаза продолжают за вами следить, они пронизывают вас насквозь, вы никуда не можете скрыться от этого взгляда. Посмотрите еще на кружева цвета красного вина, которые ниспадают с маски и прикрывают нижнюю часть лица. Они настолько тонки, что кажется, будто они колышутся от его дыхания. Если долго смотреть на это лицо, чудится, что сквозь кружево проступает рисунок жесткого рта и подбородка. Кем он был, этот человек? Наемным убийцей? Важным синьором? Этого никто не знает. А он продолжает жить в веках… — Руайер вытер лоб платком. — Извините меня, я становлюсь смешным, когда говорю об этой картине.

— Нисколько, — возразил мэтр Робьон. — Я полностью разделяю ваше мнение. А ты, Франсуа? Без Козыря не ответил. Он был потрясен. Раньше живопись совсем его не интересовала. Конечно, он бывал в Лувре и еще нескольких музеях; там висело огромное количество картин, которые надо было успеть посмотреть за короткий промежуток времени. Сколько Мадонн с младенцами, святых мучеников и молящихся старцев! Целые горы фруктов на мятых скатертях, рыбы, соседствующей с дичью! Формы, цвета, оттенки сливались в бешеном хороводе, не оставляя ничего, кроме утомления.