Однако горы были прекрасны, как и соборы, окруженные трогательными лужайками. Любитель прогулок нашел бы здесь великое множество тайных тропинок. И Без Козыря часто хотелось навести объектив камеры то на ручеек, вьющийся между деревьями, то на живописные развалины в зарослях цветущих кустарников, то на тропинку, убегающую в долину.

Вечерами мадам Робьон спрашивала его:

— Ну как, заснял что-нибудь интересное?

— Нет, тут все так банально. Эти места годятся только для почтовых открыток.

— Но в Бретани было то же самое, Франсуа.

— Ничего подобного! Там был ветер!

— Мне бы не хотелось, чтобы ты скучал.

— Не волнуйся, мама.

Но отец — отец все понимал. Он видел, что Франсуа заранее настроился все критиковать, и с улыбкой смотрел, как его сын спускается по проспекту Барадюк с видом скучающего туриста с камерой через плечо, снисходительно озирающего окружающий пейзаж.

— Знаешь, — говорила мадам Робьон мужу, — кажется, напрасно мы его сюда привезли.

— Ничего, освоится, — отвечал адвокат. — Когда мне было столько же лет, сколько ему, со мной тоже было непросто. В пятнадцать лет самолюбие — это своего рода болезнь.

Без Козыря мечтал, забившись в уголок машины. Доктор Доден все болтал и болтал. Коллекция Руайера, коллекция Руайера… Неужели больше не о чем поговорить? Старый зануда!

Они проехали Вольвик. «Знаю, знаю, — усмехнулся про себя Франсуа. — Три тысячи триста жителей, пятьсот три метра над уровнем моря, рекомендуется посетить замок Турноэль в ущелье Анваль, достопримечательность — собор Черной Богоматери из Марсата. Отметка в путеводителе — две звездочки. Подумать только, а мой чудесный Кермол они удостоили всего одной!.. Не хочу я никуда ехать. Не хочу, и точка!» Франсуа еще сильней вжался в сиденье, злясь на эту глупую прогулку, на пейзаж, на доктора, отца, а больше всего — на себя самого.